Куприн в балаклаве

Но рядом с каждым из этих «прозрачных» по значению названий мы в любой миг можем поставить хоть два, хоть три, хоть десять имен, смысл которых от нас скрыт и значение абсолютно неясно.

Ленинград понятно каждому, а вот что может значить слово Москва — подите растолкуйте.

Петрозаводск не вызывает сомнений, но смысл названия озера, на котором оно стоит — Онéго, вряд ли хорошо известен вам.

Города Иваново, Владимир, Ярославль — не требуют (или почти не требуют) комментариев. Но города Суздаль, Галич, Углич, Ростов, расположенные тут же поблизости, носят названия очень мало понятные.

Гора Магнитная — проще простого, гора Благодать — тоже. Но не будем уж ссылаться на имена гор Кавказа или Алтая: возле них живут иные племена; возьмем чисто русские области: Псковщину, Новгородчину… Гора Судома, горы Валдай — что это значит? Что значат названия таких исконно русских городов, как Тверь (его новое имя Калинин, кажется, понятно всякому), Псков, Порхов, Калуга, Тула, Кострома, Вологда, Пермь, Вятка, Рязань, Пенза, Тамбов? Посмотрите, какая странность: добрая половина (если не большая часть) самых старых, самых русских поселений нашей Родины носит названия, значение которых мы отказываемся опознать.

К именам этого рода никак не применишь всего того, что мы говорили, рассуждая о названиях «Таинственного острова» — ясных, понятных, организованных по нескольким очень точным правилам и от этого сáмого несколько скучных. Про наши имена никак не скажешь, что они скучны, какое там!

Как вам понравится село, именуемое Новая Ляля, а такое название встречается в Свердловской области. Что вы думаете о происхождении и значении имени Майор-Крест: вы найдете его далеко от Москвы, в Якутии. А река Мокрая Буйвола? Это не из юмористического рассказа: она течет себе, где ей положено течь, на Северном Кавказе. А другая река — Мачеха, в Поволжье, а населенные пункты: Материки (Волог. обл.), Марсята (Свердл.), Люксембурги (Гру-{66}зия)? А уже упомянутое мною Паровози? Как образовались они, кто их придумал, почему и зачем?

Может быть, Жюль Верн не учел каких-то способов называния, которыми пользуются люди? Может быть, нашим предкам было свойственно устраивать из «крестин» географических мест нечто вроде веселой «игры в чепуху»? Нашли новое озеро, основали поселок — и давай наперебой выдумывать для них название посмешней, в беспорядке сочетая звуки и слова своего языка, пересыпая их, как стеклышки в калейдоскопе, на все лады. Вот город. Назовем его, скажем, так: Мокторса? Нет, не интересно? А так: Атсорком? Тоже что-то не получается. Ну, а если Кострома? Отлично! И оставили имя Кострома…

Сейчас так не бывает, но, может быть, раньше было? Откуда же иначе могла запорошить просторы нашей Родины позёмка ничего не означающих слов, имен без тени значения? Бузулук — это ведь прямо курам на смех! Бугульмá… Крайне странно! А Кóтлас, а Вчегда, а Пяв-озеро, а город Балаклáва…

Погодите! Как вы сказали? Балаклава? Это сущая абракадабра! А ну-ка —

Абракадабру

под рентген!

Пересмотрите весь словарь русского языка: слов, похожих на «балаклáва», вы в нем, пожалуй, не найдете… Вот разве только «балк» — копченая рыбья спинка. А откуда оно у нас?

Специалисты-этимологи мгновенно укажут вам: этот простой «балк» мы взяли из тюркских языков. По-турецки «балк» — «рыба». У турок много слов этого же корня, родственных «балыку». Есть среди них и такое: «балыклавá», означает оно «рыбный садок», «пруд, где содержится живая рыба».

Где находится наш город Балаклава? В Крыму. Но ведь Крымом, как мы помним, долго владели татары, говорившие на языке, почти не отличающемся от турецкого.

Слово «балыклавá» было им совершенно понятно.

Вы не были в Балаклáве? Чудесный приморский городок этот лежит на берегах удивительной бухты — глубокой, отлично закрытой со стороны моря, моря очень обильного рыбой. {67}

Искони веков Балаклáва была родиной и пристанищем смелых крымских рыбаков. Есть у известного писателя А. И. Куприна прелестная повесть-очерк «Листригоны»; если не читали, советую прочесть. Повесть эта — гимн тихой, теплой, пропахшей морем и рыбьей чешуей Балаклаве и ее мужественным обитателям-рыбакам, смелым охотникам за белугою, опытным ловцам макрели, камбалы, лобана, кефали — всевозможных черноморских рыб…

Вот как описывает Куприн осеннюю Балаклаву девятисотых годов:

«…И на другой день еще приходят баркасы с моря. Кажется, вся Балаклава переполнилась рыбой. Ленивые, объевшиеся рыбой коты с распухнувшими животами валяются поперек тротуаров, и когда их толкнешь ногой, то они нехотя приоткрывают один глаз и опять засыпают. И домашние гуси, тоже сонные, качаются посредине залива, и из клювов у них торчат хвосты недоеденной рыбы.

В воздухе много дней стоит крепкий запах свежей рыбы и чадный запах жареной рыбы. И легкой, клейкой рыбьей чешуей осыпаны деревянные пристани и камни мостовой, и руки и платья счастливых хозяек, и синие воды залива…»

Не город, а сущий «рыбный садок», «рыбное гнездо». Если бы ему давали имя русские, они могли бы назвать его Рыбинск или Рыбница. Но, будь вы турком, жителем этих мест, вероятно, вам показалось бы наиболее подходящим точное и приманчивое название Балыклавá. Подумайте: оно построено в полном согласии с правилами «Таинственного острова»: «Уткино болото» — где много уток; «Рыбный садок» — где уйма отличной рыбы. Старые хозяева Крыма так и поступили, не спрашивая наших с вами советов, а рус-{68} ские, унаследо-

По-

турецки «балыклавá» означает «рыбный садóк».

вавшие от них Крым, оставили городу старое имя его, только слегка переделав его на свой лад. Из «Балыклавá» получилось звучное, но не имеющее прямого значения в русском языке название «Балаклáва».

Тот, кто хорошо знает Украину, скажет: «Есть еще очень похожие географические имена на нашем юге. В Харьковской области, на речке Балаклéйке, стоит небольшой городок Балаклéя… Рыба? Что-то не слышно, чтобы эта степная речка и городишко на ней славились своими рыбными богатствами! Тогда откуда же у них такие названия?

В наши дни Харьковщина — сердце Украины: никаких тюркских племен здесь и в помине нет. Но несколько веков назад украинские степи были еще диким полем, ничьей землей, власть над которой в разное время оспаривали и Киев, и Москва, и татарский Бахчисарай. В те времена степи были полны пернатой дичи, по бесконечным равнинам носились табуны диких коней — тарпанов, антилоп-сайгаков… В глубоких реках омуты кишели великолепной рыбой. И раз до наших дней дошло название Балаклéя и Балаклéйка, можно утверждать, что именно здесь этой рыбы было особенно много. Ведь по-турецки и по-крымско-татарски «рыбный», «изобилующий рыбой» — «балклы». Наверное, так — «Балыклы-чай», «рыбная река», — была названа и нынешняя Балаклейка, а затем по ней получил свое имя и поселок.

Если даже сейчас в этом скромном притоке Донца не сохранилось особенного рыбьего богатства, топонимика позволяет утверждать, что оно некогда было тут налицо. Топонимика не только объясняет нам происхождение названия, она дает возможность сквозь название взглянуть и на далекое прошлое того места, которое это название носит. И очень часто она может оказаться единственной свидетельницей тому, что было когда-то, что давно исчезло и от чего не сохранилось никаких следов нигде, кроме как в имени географическом.

Не могу удержаться, приведу еще один, тоже крымский, пример.

Никто уже теперь не помнит и не может утверждать, жили ли когда-нибудь в крымских степях дикие лошади. Ни наши деды, ни деды наших дедов их там не видели. {70}

Но было до недавнего времени в Крыму (не на побережье, а на сухой внутренней его равнине, куда редко забредает современный горожанин-турист) маленькое древнее селение с татарским именем Тарпанч.

&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspС Балаклавой тесно связана удивительная, исполненная драматизма судьба талантливого русского писателя Александра Ивановича Куприна (1870 – 1938). Многое в этом городе напоминает о его пребывании. Куприн открыл для себя Балаклаву в сентябре 1904 г., заинтересовавшись городком после рассказов балаклавского грека Г. Денакса, владельца небольшой устричной лавки в городе Петербурге. Вначале он остановился с женой в гостинице «Гранд-отель» (здание, построенное в 1887 г., сохранилось – Набережная Назукина, 3), затем переехал на дачу Ремезова на Третьей улице (сейчас ул. Рубцова, 25). Дом разрушен в годы Великой Отечественной войны, на его фундаменте построено новое здание. Городок покорил писателя: «В Балаклаве конец сентября просто очарователен. Вода в заливе похолодела, дни стоят ясные, тихие, с чудесной свежестью и крепким морским запахом по утрам, с синим безоблачным небом, уходящим бог знает в какую высоту, с золотом и пурпуром на деревьях, с безмолвными черными ночами».
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspВ это время он работал над начатым романом «Поединок». Через год, в августе, после выхода «Поединка», Куприн вновь приезжает в полюбившуюся ему Балаклаву. Он опять поселяется у Ремезова.
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspВ Балаклаве А. И. Куприн работал над рассказами «Штабс-капитан Рыбников», «Сны», «Тост», приступил к циклу очерков «Листригоны». Сюда, в Балаклаву, приезжали его друг Ф. Д. Батюшков – критик, редактор журнала «Мир божий», внучатый племянник поэта К. Н. Батюшкова, писатель Н. Н. Никандров…
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspРешив обосноваться здесь на постоянное жительство, он покупает участок земли на склоне балки Кефало-Вриси, по которой сейчас проходит улица Историческая. А. И. Куприн сам составил план дома, сада, разбил дорожки, вел переписку о покупке фруктовых и декоративных деревьев; приобретал саженцы у местных садоводов. Рабочие выравнивали каменистый склон балки, делали подпорные стенки. Это место легко найти по пирамидальным тополям, возможно, посаженным самим писателем. Но дачу на участке «Кефало-Вриси», как его назвал Куприн, он построить не успел.
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspВ это время Куприн сближается с балаклавскими рыбаками, потомками мифических великанов-разбойников «листригонов», упоминаемых Гомером в «Одиссее». Его принимают в рыбацкую артель. Наблюдения за бытом и нелегким трудом рыбаков вылились в очерки «Листригоны» и рассказ «Светлана».
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspВ очерках он раскрывает поэзию тяжелой, полной риска, но радостной жизни балаклавских рыбаков – мужественных, волевых людей, сохранивших тысячелетний опыт предков, естественность и простоту, товарищескую преданность и взаимовыручку.
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspС восхищением и теплотой Куприн пишет: «О, милые простые люди, мужественные сердца, наивные первобытные души, крепкие тела, обвеянные соленым морским ветром, мозолистые руки, зоркие глаза, которые столько раз глядели в лицо смерти, в самые ее зрачки!»
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspКуприн не меняет реальных имен рыбаков – героев очерков: Ваня Андруцаки, Федор из Олеиза, Христо Амбарзаки, Юра Липиади… В очерке «Макрель» выведен образ рыбака Юры Паратино. «Конечно, Юра Паратино – не германский император, не знаменитый бас, не модный писатель, не исполнительница цыганских романсов, но когда я думаю о том, каким весом и уважением окружено его имя на всем побережье Черного моря, – я с удовольствием и с гордостью вспоминаю его дружбу ко мне».
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspОсобая дружба связывала А. И. Куприна с Колей Констанди. Его двухэтажный дом с верандой (ул. Калича, 45) он часто посещал. Старожилы утверждают, что комната Коли Констанди находилась слева на первом этаже, в помещении справа хранились сети. Наверху слева жили родители, в правой комнате – дети. Когда Куприн останавливался у Констанди, ему отдавали комнату родителей, которые переходили в детскую.
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspЖивя в Балаклаве, Куприн часто выезжал в Севастополь, где стал свидетелем событий первой русской революции.
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp14 октября 1905 г. А. И. Куприн выступил на благотворительном вечере в Севастополе с чтением отрывков из «Поединка». После чтения к нему подошел моряк, поблагодаривший писателя за повесть, которая произвела на всех офицеров неотразимое впечатление и помогла им «…до известной степени познать самих себя, свое положение в жизни, всю его ненормальность и трагизм».
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspБ. М. Аспиз позже вспоминал: «Александр Иванович, проводив этого офицера, долго смотрел ему вслед, а потом обратился к нам со словами: «Какой-то удивительный чудесный офицер». А через месяц, 15 ноября 1905 г. Куприн станет свидетелем жестокой расправы над моряками восставшего революционного крейсера «Очаков» и узнает в руководителе восстания «чудесного офицера».
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspНа эти кровавые события писатель откликнулся написанным 20 ноября в Балаклаве очерком «События в Севастополе». «Мне приходилось в моей жизни, – писал Куприн, – видеть ужасные, потрясающие, отвратительные события. Некоторые из них я могу припомнить лишь с трудом. Но никогда, вероятно, до самой смерти не забуду я этой черной воды и этого громадного пылающего здания (крейсера. — авт.), этого последнего слова техники, осужденного вместе с сотнями человеческих жизней на смерть сумасбродной волей одного человека».
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspПисатель дает краткую уничтожающую характеристику командующему флотом адмиралу Чухнину: «Это тот самый адмирал, который некогда входил в иностранные порты с повешенными матросами, болтавшимися на ноке».
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspО демократизме А. И. Куприна свидетельствует и участие в спасении добравшихся до берега моряков с «Очакова». Узнав, что в Балаклаве скрывается человек десять матросов, он принимает решительные меры к их спасению. Куприн едет в Чоргунь, в имение композитора П. И. Бларамберга, и договаривается укрыть их под видом рабочих на виноградниках. Достав морякам штатские костюмы, Куприн ночью проводил их в Чоргунь.
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspПодробности спасения очаковцев сообщил Аспиз: «Куприн предложил план: я должен был пройти вперед, как бы прогуливаясь, и таким образом показать путь матросам. Сам он пошел «занимать» полицейских… Когда я проходил мимо участка, я слышал голос Александра Ивановича и хохот городовых, которым он что-то рассказывал и выкидывал разные штуки, притворившись пьяным.
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspПлан удался. Через несколько минут вся группа вышла на Ялтинское шоссе, и к ней присоединился Куприн. Я вернулся домой, а Куприн повел их степью в Чоргунь и благополучно доставил в условленное место».
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspНикто из матросов в Чоргуне не был арестован. «Честь спасения этих матросов-очаковцев принадлежит исключительно Куприну. Только его находчивость и смелость могли изобрести и осуществить этот план», – утверждает Аспиз.
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspНекоторые эпизоды спасения матросов были впоследствии описаны в рассказе «Гусеница» (1918 г.).
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspМногие жители городка знали о мужественном поступке Куприна и его друзей, но молчали. Повсюду рыскали жандармы в поисках «очаковцев». «Один даже переоделся матросом и, подсев на набережной к Юре Капитанаки, завел с ним тонкий, ухищренный разговор. Он-де матрос с «Очакова», тонул при расстреле, спасся чудом и вот теперь разыскивает дорогих товарищей… Но тот с презрительным спокойствием поглядел ему в глаза, потом постепенно перевел взгляд на грудь, на живот и на сапоги. И сказал после долгой паузы: «Дурак. Штаны надел навыпуск, а нашпорники забыл».
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspОчерк «События в Севастополе» был опубликован в петербургской газете «Наша жизнь» 1 декабря 1905 г. В Севастополь газета шла с неделю, поэтому 4 декабря командование флотом разрешило Куприну вторично выступить с чтением «Поединка». Вечер, состоявшийся, видимо, в городском (Дворянском) собрании, прошел в бурной обстановке, закончившись скандалом. Устроитель вечера отставной генерал П. Д. Лескевич «за оскорбление офицерства» даже вызвал автора на дуэль. Но в хоре негодующих голосов раздавались и одобрительные возгласы.
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspПосле появления газеты «Наша жизнь» с корреспонденцией Куприна взбешенный Чухнин приказал выслать писателя в течение суток «из пределов «Севастопольского градоначальства». Одновременно он привлек его «за клевету» к судебной ответственности. В конце 1905 г., после допроса у следователя в Балаклаве, с него была взята подписка о невыезде из Петербурга.
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspВ рассказе «Светлана» писатель вспоминает, как явившийся к нему балаклавский пристав вручил предписание, что ему воспрещается впредь появляться «в районе радиуса Балаклава – Севастополь».
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspКогда Куприн через несколько месяцев сделал попытку опять поселиться в городке, его немедленно выселили. «Лишь после намеков на «благодарность» пристав разрешил Куприну пробыть в Балаклаве один час».
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspПисатель хлопотал о снятии запрета на въезд в Балаклаву, которая стала для него «землей обетованной», где жили его герои. Но хлопоты, содействие многих влиятельных лиц, в том числе известного ученого, публициста П. П. Семенова-Тян-Шанского, остались безрезультатными.
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspВ 1907 г. Куприн решил было продать участок в Балаклаве, но, видимо, надеясь вернуться, не расстался со своим «Кефало-Вриси». За садом присматривал сторож Иван Сербии и друг писателя Николай Констанди. В 1910 г. он писал Куприну: «Кусты такие большие, сильные. На будущем году можно надеяться на полный урожай. Деревья большие. Я каждый день прихожу».
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspВ апреле 1908 г. слушалось «дело», возбужденное Чухниным (убитым к тому времени в Севастополе). Писателя приговорили к штрафу в пятьдесят рублей или аресту на десять дней. Куприн предпочел отсидеть эти дни под домашним арестом.
&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspВ эмиграции, куда в 1920 г. приводит Куприна стечение обстоятельств, он часто вспоминал о Балаклаве. Впечатления об этом городе, о своих преданных друзьях-рыбаках прослеживаются в цикле очерков «Мыс Гуроп», рассказе «Светлана».
Источник: Балаклава. Владимир Шавшин.

Куприн приезжает в Балаклаву в 1904 году и решает поселиться здесь навсегда. Он покупает земельный участок, мечтая построить здесь дачу и разбить цветущий сад. Столичный интеллигент вступает в рыболовецкую артель, заводя дружбу с героями своих будущих очерков «Листригоны». Но радужные планы писателя ломает политика, за сочувствие к восставшим на революционном «Очакове» Александра Куприна изгоняют из Балаклавы.
Балаклава навсегда стала «землёй обетованной» в судьбе русского писателя Александра Ивановича Куприна (1870 – 1938). В этот городок он влюбился всей душой, Балаклава стала его почти сбывшейся мечтой и потерянным по воле рока раем. Спустя двадцать лет, в 1926 году, находясь в эмиграции, писатель в одном из своих интервью, рассказывая о России и творчестве, вспоминает именно Балаклаву, её простых людей. Впрочем, в духовном плане Куприн остался здесь навсегда, став историей города, его памятью и гордостью.

Редкий турист пройдёт по набережной мимо памятника Александру Ивановичу. Бронзовый он стоит, глядя на бухту как когда-то, и под ногами его не современная плитка, а часть старинной брусчатки – те камни, которые устилали набережную Назукина в начале XX века, когда она ещё была Новой набережной.

Идея такого расположения монумента принадлежит скульптору Станиславу Чижу, также известному своим памятником Екатерине II в центре Севастополя. Символично и то, что за спиной бронзового Александра Ивановича, чуть слева, находится здание бывшей гостиницы «Гранд-отель» (дом 3 по набережной Назукина), построенной в 1887 году.

Именно здесь Куприн остановился с женой во время первого своего визита в Балаклаву в сентябре 1904 года. Еще в Петербурге писатель был заинтригован рассказами о городке, которыми его потчевал некогда крымский грек Г. Денакс, державший в городе на Неве небольшую устричную лавку. Сам Александр Иванович с прохладой относился к северному Петербургу, мечтая отсюда уехать на юг. Каким именно он хочет видеть свой дом, Куприн понял после визита к Чехову в Ялту. Это должен быть кусочек земли, обязательно у моря, превращенный собственными руками в цветущий сад. Так что семена историй балаклавского грека упали на благодатную почву, повернув устремления писателя в Крым.
После пребывания в отеле, Александр Иванович переезжает на Третью улицу на дачу Ремезова, ныне ул. Куприна, 1. Небольшая улица, названная в честь писателя, находится сразу в конце улицы Калича, за подпорной стеной с барельефом изображающим Куприна в бытность его балаклавским рыбаком.

Столичный интеллигент неоднократно выходит с местными рыбаками в море, его обучают тонкостям непростого и опасного ремесла, а после экзамена принимают в артель. Как-то после удачного улова писатель с коллегами-рыбаками отправился праздновать в таверну, откуда всю компанию занесло на телеграф. В адрес российского императора была отправлена знаменитая телеграмма: «Балаклава объявляет себя свободной республикой греческих рыбаковъ. Куприн». Ответ пришёл незамедлительно, правда, не от самодержца, а от премьера: «Когда пьешь – закусывай. Столыпин».
Благодаря дружбе с балаклавскими рыбаками Куприн написал серию проникновенных очерков «Листригоны», взяв название у Гомера, хотя у греческого сказителя обитавшие в здешних краях великаны лестригоны, писались через «е». В этих рассказах нашла отражение простая и тяжёлая, но такая настоящая жизнь тружеников моря. В «Листригонах» автор, не изменяя имён, описывает своих героев: Юру Паратино, Христо Амбарзаки, Ваню Андруцаки, Фёдора из Олеиза, Колю Констанди. Коля его особенный друг, которого писатель часто посещает, останавливаясь на втором этаже дома с верандой (ул. Калича, 45).

Куприн даже покупает в Балаклаве участок земли в балке Кефало-Вриси, надеясь обосноваться здесь навсегда. Писатель сам составляет план дома и сада, приобретает плодовые деревья, нанимает рабочих для выравнивания каменистой площадки и возведения подпорных стен. Своё имение Александр Иванович даже называет по имени балки – «Кефало-Вриси», но построить его писателю не суждено.
Разлучает Куприна с Балаклавой его активная гражданская позиция. 14 октября 1905 года писатель выступает в Севастополе на благотворительном вечере с чтением отрывка из своего произведения «Поединок». В конце вечера к Александру Куприну подходит моряк и благодарит его за повесть, заставившую офицеров задуматься о самих себе, «трагизме своей роли».
Месяц спустя, 15 ноября, писатель становится свидетелем жестокой расправы над революционным крейсером «Очаков» и с удивлением узнаёт в предводителе восстания того самого офицера, говорившего с ним на благотворительном вечере о «Поединке». Куприн, шокированный происшедшим, пишет 20 ноября очерк «События в Севастополе», где осуждает убийство сотен людей, расстрел и сожжение боевого корабля, виня в смертях командующего флотом адмирала Чухнина. Также Куприн разрабатывает и осуществляет план сокрытия десятка матросов с «Очакова», спасшихся в Балаклаве. Он достаёт им гражданскую одежду и проводит на виноградники композитора П.И. Бларамберга, изобретательно отвлекая полицейских «пьяными» выходками. Эпизоды из этого приключения можно встретить в рассказе «Гусеница», написанном в 1918 году.
1 декабря в газете «Наша жизнь» публикуют «События в Севастополе» А.И. Куприна. После ознакомления с номером, адмирал Чухнин приходит в бешенство и приказывает в течение одних суток выслать писателя из Севастопольского градоначальства. Описание встречи с приставом, принёсшим предписание покинуть пределы «радиуса Балаклава – Севастополь», запечатлено в рассказе «Светлана».
Спустя несколько месяцев Куприн предпринимает попытку снова обосноваться в Балаклаве, но его немедленно выселяют из городка. Александру Ивановичу лишь благодаря взятке удаётся задержаться на два часа. Он наскоро обедает в плавучем кафе «Гранд-отеля», эту трапезу Куприн описывает в горько-шутливом стихотворении «В Балаклаву – точно в щёлку в середине сентября…». Писатель вынужден снова покинуть Балаклаву, как оказывается, уже навсегда. Своё имение «Кефало-Вриси» Александр Куприн продавать отказался, возможно, надеясь когда-нибудь вернуться.
В 1994 году в честь писателя балаклавская библиотека №21, что на набережной, была названа библиотекой им. А.И. Куприна. В сентябре 2000 года открылась мемориальная доска в начале улицы Куприна, автор – В.Е. Суханов. А успевшая стать знаменитой скульптура у моря, напротив «Гранд-отеля», стоит на набережной с мая 2009 года.